А.В.Кольцов. Органическое единство лирического и эпического начал в песнях Кольцова, особенности их композиции и изобразительных средств

Предмет: Биография
Тип работы: Реферат
Язык: Русский
Дата добавления: 10.10.2019

 

 

 

 

 

  • Данный тип работы не является научным трудом, не является готовой выпускной квалификационной работой!
  • Данный тип работы представляет собой готовый результат обработки, структурирования и форматирования собранной информации, предназначенной для использования в качестве источника материала для самостоятельной подготовки учебной работы.

Если вам тяжело разобраться в данной теме напишите мне в whatsapp разберём вашу тему, согласуем сроки и я вам помогу!

 

По этой ссылке вы сможете найти много готовых тем рефератов по биографии:

 

Много готовых рефератов по биографии

 

Посмотрите похожие темы возможно они вам могут быть полезны:

 

Социально-философская сущность поэмы М.Ю.Лермонтова «Демон», диалектика добра и зла, бунта и гармонии, любви и ненависти, падения и возрождения в поэме
«Герой нашего времени» как социально-психологический и философский роман М.Ю.Лермонтова, его структура, система образов
Особенность творческого дарования Н.В.Гоголя и его поэтического видения мира. А.С.Пушкин о специфике таланта Гоголя
Поэма «Мертвые души» Н.В.Гоголя, ее замысел, особенности жанра, сюжета и композиции. Роль образа Чичикова в развитии сюжета и раскрытии основного замысла произведения


Введение:

«Сила гениального таланта, - писал о Кольцове В.Г.Белинский, - основана на живом, неразрывном единстве человека с поэтом. Тут замечательность таланта происходит от замечательности человека как личности…». И эту оценку А.В.Кольцову дал не только В.Г.Белинский. Жизнь поставила князя В.Ф.Доевского по отношению к А.В.Кольцову в положение «его превосходительства», который покровительствовал и помог А.В.Кольцову в его делах.

Рождение такого оригинального творчества, как у Кольцова, при всей его уникальности было обусловлено четкими национальными и социальными предпосылками и тесно связано с формированием всей русской литературы, в более широком смысле - русской духовной жизни.

А.В.Кольцов суммировал результаты многовекового творчества людей и прежние попытки получить такое творчество и из «научной» литературы. Он не остался чужим мировой традиции. Недаром такой знаток мировой литературы, как А.Н.Веселовский, отметил, что А.В.Кольцов и «в рамках мирового творчества, при всей кажущейся скромности своих поэтических средств, сохранят самостоятельность, известность, завоеванную истинным вдохновением, связью великих людей и благородным идеологическим содержанием».

Отечественные исследователи (прежде всего В.Т.Тонков) создали широкие основы народной жизни и народного творчества на основе поэзии Кольцова.

Начало жизненного и творческого пути

Внешне судьба Кольцова - судьба сына купца. Он родился 3 октября 1809 года. Отец и творческий «достаточно», иногда даже достаточно богат. «Трижды, - вспоминает позже сын, - я зарабатывал до семидесяти тысяч, спустился и снова заработал».

Весь распорядок подчинялся, по воспоминаниям многих, строгим и суровым правилам в старорусском купеческом стиле, и, конечно, «попереченья» хозяин не терпел.

Сами дела, которые вел отец и к которым сын присоединился очень рано, были разнообразны. Младший Кольцов узнал, как выращивают хлеб не извне, не наблюдатель, хотя, естественно, он не ходил с плугом от рассвета до рассвета. С десяти лет он был вихрем сельскохозяйственной, промышленной и коммерческой работы. А главное занятие Кольцовых - это, в конце концов, первенство, скотоводство. «В проправительстве было много казаков и смелых, которые так нравятся русским людям», - говорит старый воронежский этнограф.

Недаром Белинский назвал степь первой «школой жизни» для Кольцова, так как здесь во многом началось «изучение реальности». Возможно, не случайно, что именно в степи Кольцов, по вдохновению, сразу - как удар током - почувствовал себя поэтом.

Естественно, и по географии переезда, и по характеру деятельности мне приходилось видеть много людей, вступать с ними в разные отношения и оказываться в разных обстоятельствах. «Кольцов», - подтверждает современник и очевидец, - «часто приезжал на ферму, куда на праздники приглашали крестьянскую молодежь из соседних деревень, организовывали хороводы и принимали в них участие. Сам Кольцов пел песни и даже танцевал. «А позже, с середины 30-х годов, Кольцов был уже не только участником таких встреч, торжеств, хороводов, но и наблюдателем, коллекционером и этнографом. С 1837 года он, по его собственным словам, «начал собирать русские народные песни внимательно». Кольцов действительно знал русского крестьянина и, как сказал Белинский, сам был сыном народа в полном смысле этого слова: «Он знал свою жизнь, свои нужды, горести и радости, проза и поэзия его жизни - он знал их не из книг, не из учебы, а потому, что сам по природе и по своему положению был полностью русским человеком».

Что касается обучения, то для русских самородков начался вечный путь: самообразование. Собственно, изначально даже не самообразование, а просто чтение книг. Книги, читавшиеся Кольцовым, - обычные той поры книги для чтения низов: Бова, Еруслан... Но уже попадалась и «большая» литература: роман Хераскова «Кадм и Гармония», сказки «Тысячи и одной ночи». Все это была проза. В возрасте пятнадцати лет Кольцов узнает, что есть стихи. Получить книгу для жаждущего простолюдина было нелегко. Можно представить, как небесное знакомство с книготорговцем Дмитрием Антоновичем Кашкиным оказалось для юного Кольцова небесным. В течение пяти лет книжный магазин Кашкина был для Кольцова школой, гимназией и университетом, а сам Кашкин был литературным пестуном, наставником и критиком.

Первая любовь поэта повзрослела дома. В семье Кольцовых крепостная женщина долгое время жила слугой (по закону, в дворянстве Кольцовых, она, конечно, была зарегистрирована на чужое имя). У нее была дочь Дуняша. Она росла с дочерьми Василия Петровича, почти в их семье. Молодые Кольцов и Дуняша влюбились друг в друга. Сын господина и слуга - довольно распространенный конфликт, увы, с довольно распространенным, хотя и драматичным результатом. Конечно, владелец не мог даже думать о том, чтобы позволить единственному наследнику и преемнику бизнеса связать себя в браке с неровным. Тогда стало ясно, что патриархальная близость отношений между господами и слугами еще ничего не значит . Во время одного из пропусков его сына - молодой Кольцов уже занимался бизнесом самостоятельно - его отец продал Дуняшу и ее мать в донские степи.

Мы знаем эту историю, прежде всего из воспоминаний Белинского, которому много лет спустя Кольцов рассказывал о Дуняше: «Эта любовь, как в счастливое время, так и во время несчастья, сильно повлияла на развитие поэтического таланта Кольцова. Казалось, он вдруг почувствовал себя не поэтом, одержимым желанием сочинять размеренные строки с рифмами без какого-либо содержания, а поэтом, чей стих стал откликом на зов жизни».

Кольцов не получил систематического образования; его забрали из второго класса районной школы. Но из этого вовсе не следует, что он не был вовлечен в образование, а именно в тот вид, который молодые люди провинциального города получали в учебных заведениях, которые были весьма привилегированными. В частности, таким заведением была гимназия, в которой Кольцову не приходилось учиться.

Но был и литературный кружок гимназии. Кольцов, как вспоминает современник, «не только присутствовал на собраниях этого кружка, но и относился к нему с полной симпатией». Кроме того, Воронеж давно является культурным центром, а иногда и очень высокого уровня, семинарией. В семинарии также были свои литературные кружки, более серьезные и просто более профессиональные по сравнению с гимназией. Одним из самых замечательных участников кружка был Андрей Порфирьевич Сребрянский. Сребрянский сыграл важную роль в собственной литературной ориентации Кольцова.

В 1831 году впервые в московской газете «Листок» вышли стихи под именем Кольцова. В том же году поэзию уже не публиковала небольшая литературная газета «Листок», а «большая», настоящая «Литературная газета» во главе с Дельвигом, Вяземским, Пушкиным. В нем стихотворение Кольцова было реальным и в его настоящем жанре: впервые с печатной страницы «русская песня» Кольцова выглядела так:

Я затеплю свечу

Воску ярова,

Распаяю кольцо

Друга, милова...(«Кольцо»).

Еще один замечательный уроженец воронежской земли Николай Станкевич, и именно он отправил стихотворение в «Литературную газету», полностью понял, что такое настоящий Кольцов. Станкевич также способствовал публикации в 1835 году первой книги Кольцова.

Белинский, разделив стихотворения Кольцова на три типа, относил к первому «пьесы, писанные правильным размером, преимущественно ямбом и хореем... Таковы пьесы: «Сирота», «Ровеснику», «Маленькому брату», «Ночлег чумаков», «Путник», «Красавице»... В этих стихотворениях проглядывает что-то похожее на талант, из них видно, что Кольцов и в этом роде поэзии мог бы усовершенствоваться до известной степени, оставаясь подражателем, с некоторым только оттенком оригинальности. Но здесь и виден сильный, самостоятельный талант Кольцова: он не остановился на этом сомнительном успехе, но, движимый одним инстинктом своим, скоро нашел свою настоящую дорогу. С 1831 г. он решительно обратился к русским песням. Третьим типом Белинский считал думы.

Песни Кольцова

Теперь, когда мы говорим о творчестве Кольцова, мы обычно называем его наиболее характерную литературную форму просто песней. Сам Кольцов почти неизменно подчеркивает: «Глаза» (Русская песня), «Измена суженой» (Русская песня) или чаще: «Русская песня» («Ах, зачем меня...»), «Русская песня» («В поле ветер...»), «Русская песня» («Так и рвется душа...»). Этот акцент является не только данью литературной традиции, но и свидетельством первоначального осознания национальной идентичности. Но отнюдь не абстрактными принципами народной жизни обладает поэзия Кольцова.

«Для искусства, - писал Белинский, - нет более благородного и возвышенного предмета, как человек», и чтобы иметь право изображать искусство, человек должен быть человеком. А у крестьянина есть душа и сердце, имеет желания и страсти, любовь и ненависть, одним словом, жизнь. Но чтобы изобразить жизнь людей, нужно постичь... идею этой жизни»Именно «идею» жизни «мужиков» и выразила поэзия Кольцова.

Впоследствии Глеб Успенский писал о главном всеобъемлющем и всепроникающем начале такой жизни - о силе земли. Но Успенский также раскрывает понятие «сила земли» как особый характер отношений с природой, так что слово «земля» фактически оказывается синонимом слова «природа». Такие отношения основаны на особом характере сельскохозяйственного труда. В качестве одного из главных аргументов Успенский привел поэзию Кольцова как поэта сельскохозяйственного труда: «Поэзия сельскохозяйственного труда - не пустое слово. В русской литературе есть писатель, которого нельзя назвать иначе, как поэта сельскохозяйственного труда - исключительно. Это - Кольцов».

Именно идея такого произведения и стала основной идеей поэзии Кольцова. Что касается «исключительно сельскохозяйственного труда», то здесь Успенский впадает в однобокость - поэзия Кольцова гораздо шире. Как и Пушкин, Кольцов мог сказать, что в «жестоком веке» он также «прославлял свободу», поскольку человек Кольцова прежде всего свободный человек, в истинном смысле слова «землепашец вольный». У Кольцова есть стихотворение, которое, пожалуй, наиболее полно выражает эту «идею» сельскохозяйственного труда. Это многими поколениями заученная, прославленная, хрестоматийная «Песня пахаря». «В целой русской литературе едва ли найдется что-либо, даже издали подходящее к этой песне, производящее на душу столь могучее впечатление», - писал в 1856 г. М.Е.Салтыков-Щедрин.    

Что же такое сама эта картина труда в «Песне пахаря»? Вроде бы пахота? Но ведь и сев? И молотьба? Все сразу. Потому что пахарь есть и сеятель, и сборщик урожая.

Пахарь пашет, но он знает, как он будет сеять. И он знает не с абстрактным умом, как он соберет то, что посеяно, пожнет и молотит. Он идет по пахотной земле, но видит гумно и полы. Он работает на вспашке, но думает об отдыхе. И не в конце пройденной борозды, а в конце всей работы.

В «Песне пахаря» - не просто трудовая поэзия вообще, а это вряд ли возможно. Это поэзия одухотворенного, органического труда, носящего универсальный, но не абстрактный характер, включенный в природу, почти в пространство, ощущающий себя в нем и в себе.

В своей статье «Народные песни старой Франции» Анатоль Франс писал: «Несомненно, жизнь румпеля сурова. Жалобы провансальского пахаря, водящего его волов, неизбежно касаются нас, а также жалобы его компаньон Ягода. Но для нас очевидно, что эти жалобы смешаны с радостью, удовлетворением и гордостью.

Жизнь наших сельских предков была нарисована для нас слишком мрачными красками. Они много работали, а иногда страдали от великих бедствий - но они не жили как звериные существа. Давайте не будем так усердно оскорблять прошлое нашей Родины».

И провансальская песня, и сиракузская буколика, и русская песня - все эти песни пахаря близки друг к другу, поскольку имеют один общий родовой корень - труд на земле. Как духовный источник, работа сама по себе радостная и веселая: «На пахотной земле весело. Я весело лажу. Я весело смотрю на меня». Эта работа органически связана с природой. Вот почему природа, одухотворенная, также ощущается как организм.

Герои Кольцова укрепляются в работе, на природе, в истории, в традициях. Так определяется их сила и мощь. Это также упрек современности, упрек, подобный тому, который бросил другой великий поэт того времени - Лермонтов: «богатыри - не вы».

Мир поэзии Кольцова - это живой мир. Люди живут. Природа живет с ними в унисон. И они, кажется, находятся на одном уровне с природой. Героизм героев Кольцова естественен. Таков героизм косилки, проявляющийся в труде («косилка»). А природа - это его мера, точнее, необъятность. Сама степь, в которую входит косар и которую он косит, бесконечна и бесконечна: не просто десятину или гектар. Даже в народной песне, с которой связана песня Кольцова, есть ограничения и привязанности: «Ах ты, степь моя, степь моздокская». У Кольцова своя география, его степь - чуть ли не вся земля.

Но это и определение человека, пришедшего в ней «в гости», идущего по ней, по такой, «вдоль и поперек». Почти как сказочный богатырь: «Зажужжи, коса, как пчелиный рой», почти как Зевс Громовержец (или Илья-пророк): «Молоньей, коса, засверкай кругом».

Это действительно «слуга и хозяин» природы, слушающий и командующий ею. Весь этот чудесный героизм возникает именно в момент труда. В то же время, слово Кольцова говорит не только о естественной силе, мощи и размахе, но и о том, что эта сила, этот поворот несет в себе. Само слово разрывается с внутренней энергией, найденной поэтом в языке. «Русский язык, - писал Белинский в рецензии на одну книгу по грамматике в 1845 году, - необычайно богат выражением природных явлений. Действительно, какое богатство для изображения явлений реальности лежит только в русских глаголах - не могли бы вы? словно поэтическое очарование этих высказываний покойного Кольцова о степи: распространяется, распространяется, движется вверх».

В «Косаре» работает не только газонокосилка - сам язык работает мощно и вдохновенно. В конце работы все умеренно, все возвращается в реальные повседневные рамки.  

Бытовые, но не обытовленные. И потому оплата все же предстает как «денег пригоршни», как «казна» и даже как «золотая казна».

В стихах Кольцова беда и бедность. Но они обычно носят обобщенный характер. Есть социальные мотивы, но они не особо выделены, не выделены.

Бедность может сопровождать несчастье в любви или даже вызывать такое несчастье, как в «Деревенской беде», но не обязательно, как, например, в «Последнем поцелуе». Реальные черты современной жизни, которые можно социально интерпретировать, едва раскрываются.

И характер неудовлетворенности, неудовлетворенности, протеста и побуждения к чему-то другому - к свободе, к воле - также выражается в общих чертах. Это может показаться расплывчатым, но это потому, что оно очень глубокое и очень широкое. Вообще, Кольцов почти никогда не говорит в своих стихах - свобода, но всегда по-народному - воля.

Начало свободы, протеста, порыва обычно связывают с Кольцовым одним образом - изображением сокола. Это также в «Стеньке Разин», это также в «Тоске по воле», и больше всего в «Думе Сокола». Сила «Думы Сокола» и этого образа у Кольцова как раз в необъятности импульса. Вообще, в песнях Кольцова чаще всего есть одно чувство и способность сдаться ему до конца, ничто иное не допускается в этом доминирующем чувстве. Лихач Кудрявич - это имя героя песен Кольцова уже содержит некий общий сказочный, песенный элемент. Кольцов и его герои знают, как чувствовать жизнь в ее стихиях. И особенно в элементах музыки. Вряд ли кто-либо из русских поэтов (если иметь в виду и очень небольшое количество стихов, написанных Кольцовым - несколько десятков) так обогатил русскую музыку. «Русские звуки поэзии Кольцова, - предсказывал Белинский, - должны породить много новых мотивов национальной музыки». Именно потому, что песни Кольцова выражают элементы народной жизни и народного характера, это очень синтетические песни, где эпопея в сочетании с лирикой часто превращается в драму. Известно, что Кольцов с особым усердием собирал оперные либретто и сам очень хотел написать либретто для оперы. А знаменитый кольцовский «Хуторок» - это, по сути, драма, как бы «маленькая опера».

Сам Кольцов назвал «Хуторок» русской балладой, чувствуя ее оригинальность, уникальность, явно большую сложность по сравнению с песнями. Многое здесь происходит от песни и объединяется с ней:

За рекой, на горе

Лес зеленый шумит;

Под горой, за рекой

Хуторочек стоит.

Пейзаж Кольцова прост, не детализирован. А герои в «Хуторке» по песне: «молодая вдова», «рыбак», «торговец», «отважный парень» - соперники для нее - соперники. Однако многогероизм уже определяет сложную несынную композицию: появляются целые монологи и диалоги. А в основе лежит поистине драматичная ситуация со смертью героев, ход истории о самой этой смерти, об убийстве построен по законам поэтики баллады, что предполагает загадку и преуменьшение.

«Он, - говорил Белинский о Кольцове, - нес в себе элементы русского духа, в частности - страшную силу страдания и удовольствия, способность безумно предаваться скорби и радости и вместо того, чтобы попадать под бремя самого отчаяния». способность находить в нем какой-то насильственный, дерзкий, стремительный восторг».

Литературные отношения во второй половине 30-х годов

«1836, - писал Белинский, - была эпохой в жизни Кольцова. По делам отца ему пришлось побывать в Москве, Санкт-Петербурге и довольно долго проводить в обеих столицах. В Москве он ненадолго сблизился с молодым писателем, с которым познакомился во время своего первого визита в Москву. Новый друг познакомил его со многими московскими писателями. «Действительно, почти весь январь 1836 года Кольцов провел в Москве. « Молодой писатель», о котором говорит Белинский, - это он сам. «Многие московские писатели» - это прежде всего те, кто группировался вокруг Станкевича. Кольцову повезло. Он оказался в самом центре Русский, по крайней мере московский, духовная жизнь. Станкевич жил этой зимой в Москве, сочетая в себе все лучшее, что было в литературе того времени. Белинский уже приобрел свое влияние, и «Телескоп», главным критиком которого он был, становился ведущим журнал.

Вскоре после такого развития московской литературной жизни Кольцов переехал в Петербург и вошел в петербургский круг писателей. За относительно короткое время он, появившись с письмом от Станкевича Неверову, идет по цепочке к Краевскому, затем к Жуковскому и поднимается к Пушкину. Современник рассказывает историю самого Кольцова о его первом посещении Пушкина после второго (!) приглашения: «Казалось, - сказал Кольцов, - Пушкин предчувствовал свою неизбежную смерть и спешил воспользоваться короткими замыслами. Время, назначенное ему судьбой, работало днем ​​и ночью, никуда не уходило и не принимало никого, кроме самых коротких его друзей. Как только Кольцов назвал ему свое имя, Пушкин схватил его за руку и сказал: «Здравствуйте, дорогой друг, я давно хотел тебя видеть». Кольцов пробыл с ним довольно долго, а затем навещал его еще несколько раз. Он никому не рассказал, о чем говорил с Пушкиным, и когда он говорил о своей встрече с ним, он погрузился в какое-то размышление. При всем этом Пушкин, очевидно, был строг и учителем и, что самое главное, был лишен той снисходительной нежности, которая отличала тогда отношение к Кольцову - поэту от народа - многих людей, занимающихся литературой.

В 1838 году Кольцов жил почти полгода, сначала в Москве, затем в Санкт-Петербурге и снова в Москве. Уже в июне, вернувшись домой, он написал Белинскому: «Эти два последних месяца стоили мне более пяти лет воронежской жизни». «Последние два месяца» адресованы собственно Белинскому, но если говорить о сроках, то в этом случае можно сказать, что шесть месяцев жизни столицы стоили пятнадцать лет Воронежу. Конечно, это не вопрос времени, это просто образ той необычной концентрации в духовной жизни, которую Кольцову пришлось пережить во второй раз после 1836 года, а также поразительной интенсивности такой жизни, разнообразия сфер в который она нашла выражение. Трудно назвать какое-либо яркое художественное явление того времени в литературе, музыке или живописи, по которому прошел бы воронежский прасол, приехавший в столицы по тяжелым делам. Кажется, невозможно вспомнить ни одного более или менее замечательного деятеля литературной и интеллектуальной жизни из тех, кто был в столицах того времени, с кем Кольцов в свои последние годы и в те месяцы этих лет, что он жил в столицы, не общались, не говорили, не спорили, не соответствовали.

Думы

Белинский также называл мысли Кольцова особыми и оригинальными стихами. Эта семья была связана с особенностями народной крестьянской жизни, с поиском смысла жизни и высших ценностей, социальных и нравственных. С другой стороны, есть сходства, близость, родство, совпадения всего спектра идей и настроений, выраженных в мыслях с тем, что думали и чувствовали наиболее выдающиеся представители литературной и философской мысли того времени: Станкевич, Одоевский, Чаадаев, Павлов Белинского.

По определению термин Кольцовская Дума явно восходит к Государственной Думе. Более того, Кольцов хорошо знал украинское народное искусство. Правда, именно с украинскими мыслями мысли Кольцова мало связаны по сути, так мало или, по крайней мере, меньше, чем что-либо еще в его, они связаны с реальной народной поэзией вообще. Обозначив жанр судьбы термином из народно-поэтического творчества, Кольцов, по его мнению, во многом оставил это творчество. Они не имеют ничего общего с мыслями Рылеева. Прежде всего, с точки зрения интенсивного интеллектуализма мысли Кольцова связаны с мыслями Лермонтова, если мы используем это слово для обозначения стихотворений-размышлений Лермонтова о судьбе его поколения: одно из таких стихотворений 1839 года Лермонтов, как вы знаете, назвал «Думы». Белинский недаром говорил о «резко ощутимом присутствии мысли в художественной форме» как отличительной черте Лермонтова. Правда, именно здесь, в мыслях, мысли Лермонтова прямо направлены на современность. Мысли Кольцова в его мыслях являются более абстрактными и более философскими в собственном смысле этого слова. Конечно, песни Кольцова тоже не бездумны. Но они обычно показывают общую народную мудрость, а не индивидуальное философствование.

Белинский писал: «Эти мысли далеко не равны по достоинству с его песнями; некоторые из них даже слабы, и лишь немногие красивы. В них он пытался выразить импульсы своего духа в познании, он пытался решить вопросы, возникшие у него в голове. И поэтому они, естественно, представляют две стороны: вопрос и решение. В первом отношении некоторые мысли прекрасны».

Думы его - это действительно вопросы и вопросы: «Великая тайна», «Неразгаданная истина», «Вопрос». Вопросы, которые Кольцов адресовал вселенной, были поистине философскими, как выразился его время: о тайне жизнь и о ее смысле, о сущности и цели человеческого существования. В то же время они свидетельствовали о том, насколько универсален разум Кольцова, его чувства, его подход к жизни - качество, которое в определенной степени утратит более специализированная поэзия последующего периода. С этой точки зрения М.А.Антонович правильно заметил, что Некрасов не поднялся в необъятные сферы разума, знания и философии, «которых касался даже Кольцов в своих детских наивных думах...». Для Кольцова характерно стремление «коснуться» всего.

Мысли Кольцова особенно тесно связаны с идеями и чувствами Белинского. В литературе о Кольцове близость Кольцова к Белинскому неоднократно отмечалась как в понимании общности человека и природы, так и в вере в высокое предназначение человека (мысль «Человек») и в понимании искусства, поэзия и «король поэтов» Шекспир («Поэт» изначально думал и назывался «Шекспир» и совпадает с тем, что Белинский писал о Шекспире в 30-х годах). Иногда мысль Кольцова представляет собой почти поэтическое перенесение критической статьи Белинского, которую я, кстати, тоже хотел бы назвать поэтической, и которая, по-видимому, очень поразила Кольцова своей поэзией. «Весь бесконечный, чудесный мир Божий, - писал Белинский в своих «Литературных снах», - не что иное, как дыхание единой, вечной идеи (мысли единого, вечного Бога), проявленной в бесчисленных формах... нет покоя этой идее: она живет непрерывно. Она воплощается на ярком солнце, на великолепной планете, в блудной комете, она живет и дышит в бурном приливе и отливе моря, в жестоком урагане пустынь, в шелесте листьев, и в журчании ручья, и в реве льва, и в слезах ребенок, и в улыбке красоты, и в воле человека, и в тонких творениях гения».

Вместе с тем отношение Кольцова к представлениям кружка его столичных друзей было не только студенческим. Многое в них соответствовало его собственному менталитету и всему его мировоззрению. Именно Кольцов должен был быть привлечен тем, что в широком и условном смысле можно назвать шеллингизмом: чувство единства мира, чувство родства между человеческой и природной жизнью, выраженное в очень свободной поэтической форме.

Философия природы

Созидательная природа, человек, как ее часть, человек, в котором природа осознает себя и чувствует эту неразрывную связь с природой - эти принципы должны были соответствовать всей структуре души и разума Кольцова. Но, очевидно, это было важно для Кольцова и тот факт, что такая структура мыслей и чувств получила разрешение образованных умов, была подтверждена наукой. Поэтому Кольцов воспринимал людей такой науки особым образом, в духе идей, которые они несли. В 1840 г. поэт отозвался на смерть Н.Станкевича стихотворением «Поминки»:

Под тенью роскошной

Кудрявых берез

Гуляют, пируют

Младые друзья!

Кольцов снова очень точно воспроизвел Н.Станкевича в том качестве, в котором Станкевич оказался, прежде всего, значимым в истории духовной жизни России: центром кружка «молодых друзей».

Но если круг «юных друзей» был важен для Кольцова, то Кольцов оказался для них значимым, по крайней мере, для самых глубоких, как своего рода воплощение натурфилософских идей, как поэт, который действительно воспринимает целостная жизнь природы.

Конечно, было бы абсурдно искать философскую систему Кольцова как таковую, «метафизику» (например, Н. Станкевич написал работу «Моя метафизика»). Но именно поэтому философские вопросы Кольцова выходят далеко за пределы любой системы. Органический философский универсализм Кольцова не подразумевал узкого философствования. Кольцов писал брату покойного поэта Дмитрия Веневитинова Алексея: «...несмотря на нехватку времени, я читаю, пишу, и даже если будет еще хуже, я все равно буду идти по пути, которым я иду для во всяком случае, долгое время, где бы я ни достиг, в понимании явлений жизни - лучшая человеческая жизнь».

Недаром петрашевцы рассматривали Кольцова как одну из гарантий национального развития, как «второго Ломоносова». В своих письмах Кольцов поражен прежде всего стремлением к эстетической и интеллектуальной энциклопедии. «В моей душе нет голоса, чтобы быть торговцем, - пишет он Белинскому, - но моя душа рассказывает мне все днем ​​и ночью, хочет бросить всякую торговлю и сидеть в комнате, читать, учиться. Теперь я хотел бы сначала хорошо изучить мою русскую историю, затем естественную, всемирную историю, затем выучить немецкий язык, прочитать Шекспира, Гете, Байрона, Гегеля, прочитать астрономию, географию, ботанику, физиологию, зоологию, Библию, Евангелие. Вот мои желания, и кроме них у меня ничего нет. Возможно, это бред души, больной и слабый, но я все еще хотел бы сделать это, и я уже начал немного, и что-то читал. «Да надо, - заявляет поэт в другом письме, - непременно изучить живопись и скульптуру. Они все вещи чудесные, и для человека, который пишет стихи, особенно необходимы».   

Кольцов общался со многими художниками, прежде всего с А.Г.Венециановым и его кружком. И это сравнительно понятно, особенно если учесть, что Венецианов был чем-то похож на Кольцова в живописи. Но интересно, что Карл Брюллов очень любил Кольцова.

В 1838 году Кольцов написал стихотворение «Мир музыки», написал сразу, под влиянием музыкального вечера с Боткиным. Вообще у Кольцова было особое и разнообразное отношение к музыке. Кольцов постоянно жил в воронежской музыкальной стихии - как в деревне, так и дома. Однако он неоднократно отмечал крайнюю остроту своей реакции только на «высокую», «академическую», классическую музыку.

Отношения с Белинским. Письма Кольцова 

С Белинским Кольцова связывала особая дружба. «Милый Виссарион Григорьевич! - пишет Кольцов Белинскому уже из Воронежа. - Здесь вот он - я. Весь день пробыл на заводе, любовался на битый скот и на людей оборванных, опачканных в грязи, облитых кровью с ног до головы. Что делать? - дела житейские такие завсегда... Ох, совсем было погряз я в этой матерьяльной жизни, в кипятку страстей, страстишек, дел и делишек. Шестимесячная отлучка моя наделала хлопот, многие дела торговли шли уже дюже плохо, вот я и принялся их поправлять да поправлять, да кое-что и пошло своей дорогой».

«Материализм», «материальность», «демон материализма» все время фигурируют в письмах Кольцова этого времени. Для Кольцова «материальность» все чаще является обозначением общей структуры воронежской жизни, которая не всегда точно определяется категорией общего образа жизни, признаком всего того, что разум и душа не принимают. Но, возможно, дело выглядит еще более сложным и драматичным, если бы речь шла не о материальной, а, так сказать, «духовной» стороне воронежской жизни. «С моими знакомыми расхожусь помаленьку... Наскучили все они - разговоры пошлые. Я хотел с приезда уверить их, что они криво смотрят на вещи, ошибочно понимают; толковал и так и так. Они надо мной смеются, думают, что я несу им вздор». И Кашкин, и гимназические учителя, и семинарская профессура, т.е. воронежская интеллигенция, готова была принять и принимала Кольцова - купца, прасола, песенника, но не приняла его в качестве интеллигента-поэта. Как только Кольцов оказался выше ее уровня, она сделала все возможное, чтобы объявить его до ее уровня не добравшимся. В полный ход пошла классическая формула - «зазнался».

В письме к Белинскому, жалуясь на одиночество в Воронеже, Кольцов писал: «Москва! Вот когда я постигаю твое блаженство, вот когда я вижу, чем жизнь твоя прекрасна. Но мне не быть счастливым никогда. В Москве не жить мне век».

Главным и почти единственным очарованием и всем очарованием Москвы для Кольцова был Белинский, который все еще жил там. В отличие от образованного воронежского общества, с Белинским, «общие интересы» проявлялись все яснее. Более того, Кольцов был, пожалуй, единственным человеком в России, который уже тогда понимал роль, место, скажем более решительно, высокую миссию Белинского в русской жизни. «Вы апостол, и ваша речь - это возвышенная, святая речь убеждения». Был ли хотя бы один человек во всей России, который мог бы и сказал бы тогда и так о Белинском?

Кольцов был удивительно цельным человеком, и, конечно, если бы он занимался делами одной профессии, он мог бы стать богатым человеком, капиталистом. Но его честность все больше и больше диктовала другое - посвятить себя делам одной литературы.

К 1840 году кризис, переломный момент, наконец, созрел, готовилось решение порвать с все более невыносимым Воронежем и со всей системой жизни, в которой была эта жизнь. Перерыв полный, окончательный, бескомпромиссный. Наружный разрыв и внутренний разрыв. Во всем и со всеми.

Кольцов хочет «броситься в другую сферу». Это явно не вписывается в его традиционные жанры - песни и даже мысли. Его разум, его дух ищут новые горизонты, другие определения и другие формы выражения. В письмах Кольцова мы видим, как он обнаруживает силу критической проницательности, близкой к Белинскому, к которой, полностью в духе будущего Островского, реализации жизни, в которую он пришел, и на каких поистине островных, сухово-кобылинских, щедринских сценах он представил эти реализации. Именно письма Кольцова в их совокупности и в их образовании говорят о том, кем был Кольцов, и особенно о том, кем он мог стать.

Чувство Кольцова о некотором истощении своего старого пути все чаще начинает прорываться. Письма, т.е. прежде всего письма Белинского, оказались той лабораторией, в которой происходило формирование новых начал.

«Я не сомневаюсь, что Кольцов будет спет, зная или не зная, что это Кольцов. И, на мой взгляд, они будут читать с еще большим интересом, чем сейчас. И не только стихи, но и та великолепная, полная трагедии, очень повествовательная история, которую мы называем эпистолярным наследием Кольцова. Мне кажется, что эти письма - эта сакраментальная проза поэта - еще не достигли широкого читателя, хотя они адресованы как адресатам, так и читателям будущего. «Интересно, что об этом говорил советский поэт Леонид Мартынов. Для понимания личности Кольцова эти письма неоценимы - и бесценны именно как литературный памятник. Ссылаясь на одно из этих писем в своей статье, Белинский отмечает: «В этом письме весь Кольцов». Письма Кольцова - а всего их сохранилось семьдесят - это его дневник и его художественная проза, его философия и эстетика, его исповедь.

Не случайно чуткий редактор, уже в 1848 году довольно опытный издатель Н.А.Некрасов, пишет в связи с судьбой архива только что умершего Белинского о драгоценности писем Кольцова к Белинскому: «все Кольцовы» в первую очередь в их. Не случайно Некрасов называет письма Кольцова ценным памятником нашей рукописной литературы.

Воронеж заставил его жить по-старому, но Кольцов уже не мог жить по-старому - ни внешне, ни внутренне, ни социально, ни творчески. Вот почему, очевидно, на утешения и гарантии Белинского, сколько литературных исследований дал Кольцов и где эти исследования открыли ему двери, Кольцов ответил словами, полными достоинства, и проникся сознанием трагедии: «Я все это знаю, но, Виссарион Григорьевич, я человек, а у человека желаньям нет конца, они вечно неисполнимы... кому люди помогли вполовину, тот уже по закону необходимости ждет больше, и его жажды напитать ничем нельзя».

Заключение

Тем временем здоровье ухудшалось. Белинский писал в статье о Кольцове: «Нельзя не дивиться силе духа этого человека. Правда, он надеялся выздороветь, и не хотелось ему умирать, но возможность смерти он видел ясно и смотрел на нее прямо, не мигая глазами».

Со смертью сына Василий Петрович почти почувствовал облегчение. В любом случае, по словам купца И.Г.Мелентьева, на следующий день Василий Петрович пришел в свою лавку в Темном ряду, чтобы выбрать парчу, муслин и бахрому, и рассказал ему, как он весело провел ночь в таверне по случаю успешной сделки. «А кому ты это парчу покупаешь?» - «Сыну... Алексею: вчерась помер...».

Что касается самих похорон, то, по рассказу сестры поэта Александры Васильевны, когда похоронная процессия медленно покидала ворота двухэтажного каменного дома на Большой Дворянской, за гробом следили только родственники погибшего, несколько купцов и мелкий буржуазные знакомые - да, два или три учителя местной гимназии и несколько старшеклассников и семинаристов. Правда, погода была осенняя, ненастная, но при этом похороны были более чем скромными.

В ноябре 1842 г. в одном из реестров Воронежа появилась запись: «24 октября он умер, 1 ноября воронежский буржуа Алексей Васильев, Кольцов, 33 года, был похоронен на кладбище Всех Святых от потребления».

В последней статье о Кольцове Белинский писал: «Такова была жизнь этого человека. Рожденный для жизни», он исполнен был необыкновенных сил и для наслаждения ею, и для борьбы с нею, а жить для него значило - чувствовать и мыслить, стремиться и познавать».